охота гончий

О рассказах Юрия КазаковаПАНТЕОНВосторг охота гончий трепет бытияО рассказах Юрия КазаковаГлава из нового учебного пособия1Солженицын в своих мемуарах высказался о нёмтак: “И какой же сильный охота гончий добротный был бы ЮрийКазаков, если бы не прятался от главной правды”1.Но в понятие главной правды Солженицын, художникострого публицистического пафоса, охота гончий Казаков,писатель совсем иного творческого темперамента,вкладывали разные смыслы. Например, в одном иззрелых рассказов Казакова “Адам охота гончий Ева”талантливый художник Агеев возмущается:“Критики кричат о современности, асовременность понимают гнусно”2. Казаковсовершенно определённо не принимал “гнусное”понимание современности, как сказал его герой;или – если сказать помягче – упрощённое,плоское, сводящее все проблемы к злобе дня.Конечно же, сам Казаков, как любой серьёзныйписатель, искал свою главную правду. В одном изпоследних интервью он заявлял: “Хорошийписатель – это прежде всего писатель, думающийнад вопросами важными”3. А в круг“вопросов важных” Казаков включал именно те,что ставила отечественная классика, оприверженности которой он заявлял неоднократно4.Ещё в 1967 году он писал: “Русская литературавсегда была знаменита тем, что, как ни одналитература в мире, занималась вопросаминравственными, вопросами о смысле жизни охота гончий смертии ставила проблемы высочайшие. Она не решалапроблем – их решала история, но литература былавсегда немного впереди истории”5. И уКазакова было своё, совершенно отчётливоепредставление о том, что должно быть в самомцентре эстетического постижения. “Думаю, чтозадача литературы – изображать именно душевныедвижения человека, причём главные, охота гончий не мелочные,– говорил он в последнем интервью. – Потому досих пор в нашей литературе главная фигура ЛевТолстой. Дворянство, помещики, крепостное право– всё это ушло, охота гончий читаешь с прежним наслаждением,как сто лет назад. Не ушли описанные им движениядуши”6. Движения души – вот что стало главнымполем художественного анализа у Юрия Казакова.Это “тайное тайных” своих героев он постигалсосредоточенно охота гончий упорно, переходяпоследовательно от одного психологическогогоризонта к другому, открывая на каждом из нихновые драматические отношения между человеком имиром.анниерассказы Казакова оставались в кругудозволенной сердечности. В высшей степенипоказателен рассказ “Голубое охота гончий зелёное” (1956).Казаков говорил, что писал его “от имени тогоарбатского мальчика”, каким он сам был в те годы.Книжные описания книжных страстей московскогодесятиклассника, к которому пришла перваялюбовь. Но эти книжные страсти поражалиподробнейшей фиксацией буквально каждогомиллиметра сближения Алёши охота гончий Лили: “Первый раз яиду в кино с девушкой”; “Мы идём примерно в метредруг от друга”; “Её рука иногда касается моей.Это совсем незаметные прикосновения, но я ихчувствую”. От первого Лилиного обращения на“ты” “мне очень хочется сесть или прислонитьсяк чему-нибудь – так вдруг ослабли мои ноги”.Первый поцелуй – “и весь мир начинает бесшумнокружиться”… Здесь точно запечатлён психологический обликсоветских мальчиков охота гончий девочек, целомудренных ивыдержанных, воспитанных в пуританских правилахсвоего времени. Во взволнованной рефлексиивлюблённого мальчика на мельчайшие знакиинтереса девочки к себе было что-то смешное инаивное охота гончий в то же время светлое охота гончий свежее. Стольтщательная разработка этой темы не совпадала сгосподствующим духом времени, с общепризнаннойиерархией ценностей. Хотя сам герой-рассказчикпытается ей следовать. Например, свои мечты онизлагает на том помпезно-романтическом языке,который был принят в официальной словесности:“Хочется большой, напряжённой жизни! <…> Чтосделать, чтобы жизнь не прошла даром, чтобыкаждый день был днём борьбы охота гончий побед?” Однакоздесь-то уже заметен небольшой зазор междусознанием героя охота гончий позицией автора. Ибо когда Лиляполюбила другого, как ни пытается Алексейзаговорить всякими обезличенно-патетическимисловами свою утрату, как ни настойчиво повторяетон утешительные трюизмы типа “а жизнь неостанавливается”, “так прекрасно устроен мир”,всё равно “непрошеные сны”, как память о потеречего-то очень дорогого, может быть, самогоглавного на свете, не дают ему покоя.Чем могли привлекать читателя-современника этитщательные описания мельчайших подробностейвнутренней жизни героя рассказа “Голубое изелёное”? Да тем, что в них проступает живое,естественное, природное, то, что прячется глубоков душе, – влечение, зарождающаяся страсть,любовь, томления сердца. Пробивается сквозькнижность, чопорность сознания охота гончий поведенияюноши.Интересно, что стремление постигнутьвнутреннюю правду естественных чувств исостояний привело молодого Казакова кпроизведениям, в центре которых стоят детищаприроды. И в 1956 году он пишет два рассказа:“Тэдди” охота гончий “Арктур – гончий пёс”.ассказ“Тэдди” имеет подзаголовок: “История одногомедведя”. Тэдди – большой бурый медведь, онстарый цирковой артист, привыкший к клетке иработе на арене. И мир даётся в восприятии этогомедведя, через его “сознание”. При перевозке онсбегает из клетки, оказывается на свободе, ипроисходит процесс постепенного возвращениямедведя в природу, в свою естественную средуобитания. Это охота гончий есть сюжет рассказа.Сначала Тэдди попадаетв лес, где работают люди, там с ним случаются беды,потому что он сохраняет привязанность к людям,тянется к ним, охота гончий они в него стреляют. Потом онзабредает в лес дикий, где “жизнь кипела... неомрачённая присутствием человека”. И всё дальшеуходит Тэдди от людского мира, всё глубже входитв природу, вживается в неё, принимает её законы.По существу, перед нами тонкая психологическаяпроза, в которой традиционный приём“очеловечивания” психологии животногостановится способом максимальногоприближенного наблюдения над процессомвосстановления связи живого существа с некогдапородившей его природой.Центральный персонаж второго рассказа,“Арктур – гончий пёс”, – гончий пёс, слепой отрождения. Но он сохраняет великолепное чутьё кокружающему миру, охота гончий когда Арктура привозят в лес,то он, слепой, обнаруживает верность своемуприродному инстинкту. Он рвётся в гон, охотничьястрасть ведёт его:“…Лес был его молчаливым врагом, лес бил его,стегал по морде, по глазам, лес бросался ему подноги, лес останавливал его. Нет, никогда недогонял он своих врагов охота гончий не вонзал в них зубы!Только запах, дикий, вечно волнующий, зовущий,нестерпимо прекрасный охота гончий враждебный запахдоставался ему, только один след среди тысячидругих вёл его всё вперёд охота гончий вперёд. Как находил ондорогу домой, очнувшись от бешеного бега, отвеликих грёз? Какое чувство пространства итопографии, какой великий инстинкт нужен был ему,чтобы, очнувшись, совершенно обессиленным,разбитым, задохнувшимся, сорвавшим голосгде-нибудь за много километров в глухом лесу сшорохом трав охота гончий запахом сырых оврагов добратьсядо дому!”В нём, в этом слепом псе, бурлит его природа,ищет выхода тот дар, который изначально заложен вкаждой клеточке его тела. И жизнь этой собакивходит в жизнь людей: доктора, его хозяина,героя-повествователя. И когда Арктур пропадает,то жизнь людей без него тускнеет.Так в рассказах о животных у Ю.Казаковасовершается возвращение, охота гончий может быть, охота гончий приход кестественности, к естественному. И одновременноэто было возвращение к естественной речи. Вместосоветского культурного “новояза”, на которомвыражался арбатский мальчик в рассказе “Голубоеи зелёное”, в прозе Ю.Казакова идёт процесспрорастания нормального литературного слога,его слово наливается плотью, становитсяизобразительным, картинным. Причём Казаков не увлекается специальнымивыразительными средствами охота гончий стилистическимифигурами. Его изобразительность, можно сказать,непосредственна, её суть – в точности описаний, вценимости подробностей, в интересе к нюансам. Носами предметы, подробности, детали обязательнообретают в повествовательном дискурсеэмоциональный колорит, окрашены настроением.Поэтому, кстати, Казаков любил работать в жанрерассказа: “Рассказ дисциплинирует своейкраткостью, учит видеть импрессионистически –мгновенно охота гончий точно. Беда ли то, счастье ли: мазок –и миг уподоблен вечности, приравнен к жизни. Ислово каждый раз иное”7. Но в принципеимпрессионистическая наблюдательность, когдаописываемый объект “субъективирован”впечатлением наблюдателя охота гончий даже “интонирован”его настроением, свойственна всей прозеКазакова, пишет ли он рассказ или очерк(некоторые свои вещи он сам называл“полуочерками-полурассказами”), ведёт липовествование от первого лица или от безличногосубъекта речи. от наблюдениягероя-рассказчика в рассказе “Осень в дубовыхлесах”: “Мы свернули направо / в овраг, // покоторому вверх / шла // неизвестно кем / охота гончий когда //мощёная / короткая дорога // – узкая, / заросшаяорешником, / соснами / охота гончий рябиной. / Мы сталиподниматься во тьме, // светя себе фонарём, // охота гончий наднами / текла // узкая / звёздная / река, // по ней /плыли / сосновые чёрные ветви // охота гончий по очереди //закрывали / охота гончий открывали / звёзды”.Ночное небо над дорогой, окружённой деревьями,– как река, по которой плывут ветви, звёзды… Аритм какой: словно фрагмент из стихотворения впрозе! (Мы намеренно расставили ритмическиеразделители. – Н.Л.) А вот вроде бы случайные впечатления“объективированного” персонажа. “Избы стояличёрные. Деревня спала <…> Свет пятнами падална траву, охота гончий трава казалась рыжей” – этовосприятие одинокой, забытой учительницы Сони израссказа “Некрасивая”. “И жарко охота гончий холодноодновременно. Даже под опущенные ресницыотражённое бирюзовой водой охота гончий льдами, умытыми ею,пробивается охота гончий слепит глаза солнце” – такначинается большой очерк “Белуха”, охота гончий далее: “Вода спокойна, но всё вокруг точно зыбится,видения, миражи окружают нас – то вдругпогрузишься будто бы в водоворот, охота гончий странно, чтонас не заливает водой, стеной вздыбившейсявокруг; то вознесёшься, охота гончий кажется тогда, чтовидишь не только горизонт, но охота гончий то, что загоризонтом, – блестят озёра, лениво извиваютсяреки… Оглянешься назад – шхуна висит в воздухе,прищуришься, всмотришься, нет, не висит, охота гончий стоитна некоем прозрачном воздушном столбе…” Такая изобразительность, которая впечатляеттой точностью, что обладает эмоциональнойнаполненностью, конечно же, уходит корнями кБунину. “…Когда на меня обрушился Бунин с егоястребиным видением человека охота гончий природы, я простоиспугался, – признавался Казаков. – И было отчего испугаться! Он охота гончий то, о чём я бессоннымистуденческими литинститутскими ночами столькодумал, волшебно совпало. Вот вам истоки этоговлияния”. Что же “волшебно совпало” у молодогоКазакова с Буниным? Можно полагать, что совпалото ощущение таинственной, но совершенноявственной связи между человеческой душой иприродой. Именно это ощущение охота гончий лежит в основесемантики импрессионистическойизобразительности Бунина, в таком же качествеэта поэтика “работает” охота гончий в прозе Юрия Казакова.Но Казаков не просто актуализировал поэтикуимпрессионистической изобразительности в еёглубоком, бунинском, смысловом наполнении, онсделал следующий шаг. Движение к природе навелоего на “природного человека”, то есть человека,который свободен от общепринятых поведенческихклише, охота гончий в контексте времени это означало – незашорен советским менталитетом. Впервые Казаковобратился к феномену “природного человека” ввеликолепном рассказе “Поморка” (1957).Фактически это малый эпос, тот же тип“монументального рассказа”, который в те годынабрал силу в начале “оттепели”. Но в отличие от“монументальных рассказов” Шолохова,Казакевича, Солженицына, жизнь героини Казакова– девяностолетней старухи Марфы – дана внесоциальной истории, вне тех вех, которые ужеказались обязательными: семнадцатый год,коллективизация, Отечественная война. Вся жизньМарфы протекает не в координатах истории, охота гончий вкоординатах бытия9.Эти координаты бытия, в которых живёт Марфа,конкретизированы лишь в устоях быта исложившихся за века нормах жизни поморов, вечноборющихся со студёным морем. Образ Марфы – этокак бы средоточие, концентрат типаженщины-поморки. В рассказе есть даже некий“сборный день” героини, в котором описывается,как она ежедневно проводит свою жизнь, от раннегоутра до позднего вечера: “Чего только не проделает она за день. Доит игонит на улицу корову, шумит сепаратором, кормиткур, лезет на поветь за яйцами, косит охота гончий рубитпотом на крыльце кроваво-ржавым косарём травупоросёнку; копает картошку на огороде, сушит,когда светит солнце, охота гончий ссыпает в подпол; топитпечь, варит обед, кипятит самовар, идёт к морю скорзиной, собирает сиреневые пучки водорослей,которые покупает у неё агаровый завод…”И так далее – всё хлопоты охота гончий заботы. По существу,каждый день Марфы – это великий подвиг человека,который безостановочно осуществляет трудноедело жизни. браз поморкиу Ю.Казакова окружён героическим ореолом. Этоженщины, обречённые на вечное ожидание мужей исыновей, всегда уходящих в студёное море охота гончий невсегда возвращающихся. И не случайно авторзавершает рассказ монументальной картиной: “Всё чаще бушует море, охота гончий всё чаще выходит Марфак вечеру на берег, стоит неподвижно возленаискось заделанных палок плетня, твёрдо чернеяна бледно-жёлтом фоне зари. Смотрит нагрязно-взлохмаченное море, на без конца бегущие иревущие на отмели взводни с белыми гривами –знакомая картина!.. <…> Ветер холодеет, неботемнеет, заря окрашивается в винный цвет, воздухделается прозрачней, смугло румянеют избынаверху, охота гончий на востоке загораются редкие бледныезвёзды. Скоро совсем смеркнется, охота гончий Марфа всёбудет стоять, положив старчески-сизые руки наплетень, охота гончий смотреть на море, пока не погаснетпоследний мглистый отблеск зари”.Это буквально живопись импрессиониста, когдаполутона, цветовые оттенки важнее, чем контуры.Едва ли не впервые в советской литературе приобрисовке характера современной героинизазвучал мотив древности охота гончий старины. Поражаетиконный лик Марфы: “Как она стара, странно ижутко порой глядеть мне на неё – такое древнее итёмное у неё лицо”. Впервые за советские годыглавным достоинством героини названо то, что она“старинный порядок блюдёт”. И за то она ипочитаема односельчанами: “Хорошая старуха-то,святая, одно слово – поморка!”10 Иную ипостась “природного человека” Казаковпредставил в рассказе “Манька” (1958). В отличие отдевяностолетней Марфы, Манька –семнадцатилетняя девчонка, что служит“письмоносцем”. Но в ней – та же чистота,верность, внутренняя сила. В этом рассказеЮ.Казаков делает следующий шаг в постиженииотношений между “природным человеком” иприродой. Природа незаметно влияет напсихологическое состояние героини: “Дует в лицо ровный морской ветер, несётудивительно крепкий запах водорослей, откоторого сладко ноет в груди... По берегам тёмныхречушек, заваленных буреломом, журчащих охота гончий жёлтопенящихся, зацветают к августу пышные алые цветы.Рвёт тогда их Манька, навязывает из них тяжёлыебукеты или отдыхает в тени серых, изуродованныхсеверными зимними ветрами ёлок, украшает себяромашками, можжевельником с тёмно-сизымиягодами, воображает себя невестой”.Но охота гончий природа по-своему “резонирует” на тосостояние девушки, к которой впервые пришлалюбовь: “Море было неподвижным,шелковистым, едва заметно поднималось охота гончий опадало,будто дышало... А там, над горбатым голубым мысом,падали в море веерообразные бело-синие столбысвета охота гончий нестерпимо сияло, взбухало охота гончий как быдымилось в том месте море. Лето стоялопрекрасное, радостное, необычайно тёплое”.В рассказе о простодушной северной девчушкеКазаков выписал тонкую, но прочную связь, котораясуществует между настроением, психическимисостояниями “природного человека” охота гончий тем, чтотворится, колышется, шумит в окружающем мире, инеизвестно, что тут источник, охота гончий что производное –то ли жизнь природы, то ли жизнь души: это двасообщающихся сосуда. Может, такая связь охота гончий естьоснова нравственной чистоты “природногочеловека”?Однако зоркость художественной манерыКазакова не позволила ему замкнуться вблагостном мифе о “природном человеке”.Вглядываясь в этот тип как вариант “простогочеловека” (а “простой человек” всегда был вдемократической дореволюционной охота гончий в советскойкультуре носителем идеала), Казаков обнаруживаетнесовершенство “нутряного”, стихийногомироотношения, по меньшей мере – егопротиворечивость. двиг в образе“природного человека” произошёл в рассказе“Трали-вали” (1959). Герой рассказа – бакенщикЕгор: “работа бакенщика, лёгкая стариковская,развратила, избаловала его окончательно”. “Егорещё молод, но уже пьяница”, охота гончий всё ему“трали-вали”. Но есть в нём поэтическая струна –поёт он великолепно. Для самого Казакова,музыканта по первому образованию, понятие музыкисопряжено с понятиями красоты охота гончий гармонии, вомногих его новеллах музыкальные образы играютнемалую роль при создании эмоциональнойатмосферы11. В рассказе “Трали-вали”Казаков, по его собственному признанию, “сделалпопытку профессионально – как музыкант –описать песню”12. Вот как поёт Егор: “И при первых же звуках его голоса мгновенносмолкают разговоры – непонятно, с испугом всесмотрят на него! Не частушки поёт он охота гончий несовременные песни. Хоть все их знает охота гончий постоянномурлычет, – поёт он на старинный русский манер,врастяжку, как бы неохотно, как бы хрипловато,как, слышал он в детстве, певали старики. Поётпесню старую, долгую, с бесконечными, за душухватающими “о-о-о…” охота гончий “а-а-а…”. Поёт негромко,чуть играя, чуть кокетничая, но столько силы ипронзительности в его тихом голосе, стольконастоящего русского, будто бы древнебылинного,что через минуту забыто всё – грубость иглупость Егора, его пьянство охота гончий хвастовство,забыта дорога охота гончий усталость, будто сошлись вместепрошлое охота гончий будущее, охота гончий только необычайный голосзвенит, охота гончий вьётся, охота гончий туманит голову, охота гончий хочется безконца слушать, подпершись рукой, согнувшись,закрыв глаза, охота гончий не дышать охота гончий не сдерживать сладкихслёз”.Такова сила таланта, которым одарён Егор. Нопоэтическое в “природном человеке” оказываетсявещью небезопасной, оно начинает тревожить,расшатывать покой охота гончий равновесие в его душе. Идействительно, автор “ловит” своего героя натаких состояниях:“Иногда же его охватывает, бьёт странная дрожьи странные, дикие мысли лезут в голову: что береги сейчас такой же, охота гончий сейчас стоят на нём бараки сшиферными крышами, сверкает по ночам маяк, охота гончий вбараках моряки, койки в два яруса, трескрадиоприёмника, разговоры, писание писем,курево... Всё-всё такое же, охота гончий его нет там, как будтоон умер, он даже как бы охота гончий не жил там, не служил, авсё это так... наваждение, сон!..”; “Притворятьсяему в такие минуты не перед кем, охота гончий лицо у негостановится грустным, задумчивым. Томно у него насердце, хочется чего-то, хочется уехатькуда-нибудь, хочется иной жизни”.Объяснить себе причины своей тоски Егор неможет, не умеет. Но, в сущности, сердце егорастревожено самим существованием как таковым,он упёрся лбом в тайны бытия. Душа Егора вошла втакие сферы, с которыми мысль не в силахсовладать, да охота гончий автор-повествователь тут ему непомощник. Он пытается “смикшировать”экзистенциальную муку Егора расхожимиромантическими фразами: “И смутно охота гончий знобко ему,какие-то дали зовут его, города, шум, свет. Тоскапо работе, по настоящему труду, по смертнойусталости, до счастья!” – но отступает переддрамой своего героя. 260-е годы вхудожественный мир Ю.Казакова вошёл охота гончий навсегдапоселился герой с растревоженной душой. Нотревога у него какая-то особая, её нельзяопределить ни в социальных, ни в нравственныхкатегориях. Это какая-то смутная, невыразимаятревога, некое смутное состояние души. Когда художник Агеев, герой рассказа “Адам иЕва” (1962), пытается как-то выразить своюрастревоженность, он порой сползает кобщепринятым социологемам. Например: “Об одномчеловеке не думают, им подавай миллионы. Замиллионы прячутся, охота гончий мы, те, кто что-то думают, мыдля них пижоны...” Хотя эти фразы звучалифрондёрски во времена “бульдозерных выставок”,но в общем-то они достаточно обкатаны. А вотчувства Агеева – сложнее, глубже охота гончий мучительнее:“Горькая отчуждённость, отрешённость от мирасошли на него, охота гончий он не хотел ничего охота гончий никого знать<…> Он почувствовал, что безмерно устал, усталот себя, от мыслей, от разъедающих душу сомнений,от пьянства, охота гончий что совсем болен”. На процессмучительной рефлексии Агеева незаметнооказывают влияние “знаки вечности”, входящие вокоём художественного мира: “древняя большаяцерковь”, вид с колокольни – “небо наверху<…> со светом в глубине”, охота гончий внизу“неизмеримая масса воды вокруг, до самогогоризонта, во все стороны, сияла отражённымсветом, охота гончий островки на ней были как облака”. Этиобразы вызывают сложное ощущение: подробностимеркнут, человек чувствует себя стоящим посредимироздания, охота гончий ему зябко, одиноко, как-то не посебе. Глядя на молчащий, ровный, безграничныйпростор, где возвышается старинная церковь,Агеев старается “угадать во тьме то, что стольковеков жило без него своей жизнью, настоящейжизнью земли, воды охота гончий людей”. Но не удаётсяугадать во тьме, охота гончий оттого невнятица в душе неунимается. И это имеет разрушительныенравственные последствия: жертвой сумбура в душегероя становится любящая женщина – Агеев сампозвал Вику сюда, на Север, но не приветил, аоскорбил невниманием охота гончий грубо выпроводил…И не находит Агеев выхода в душевнуюясность.Однако катарсис в рассказе есть. Он даётсячерез образ природы – точнее, через озарениеприродой. Момент расставания Агеева с ВикойКазаков сопровождает картиной северного сияния: “Внезапно по небу промчался как бы вздох,звёзды дрогнули, затрепетали. Небо почернело,затем снова дрогнуло охота гончий поднялось, наливаясьголубым трепетным светом. Агеев повернулся ксеверу охота гончий сразу увидал источник света. Из-зацеркви, из-за немой её черноты, расходясь лучами,колыхалось, сжималось охота гончий распухало слабоеголубовато-золотистое северное сияние…” И эта великолепная картина, какматериализованная метафора, озаряет душу героясознанием трагизма происходящего: “Земля поворачивалась. Агеев вдруг ногами,сердцем почувствовал, как она поворачивалась,как она летела вместе с озёрами, с городами, слюдьми, с их надеждами – поворачивалась охота гончий летела,окружённая сиянием, в страшную бесконечность. Ина этой земле, на острове под ночным немым светомбыл он, охота гончий от него уезжала она. От Адама уходилаЕва, охота гончий это должно было случиться не когда-нибудь,а сейчас. И это было как смерть, к которой можноотноситься насмешливо, когда она далеко, охота гончий окоторой невыносимо даже помыслить, если онарядом”.С героем рассказа “Адам охота гончий Ева” вошёл влитературу “оттепели” новый характер,принципиально отличающийся от общепринятогостереотипа. Тогда с каждой газетной полосыкричали о “героях нашего времени” – вершителях“пятилеток” охота гончий “семилеток”, строителяхсибирских электростанций, покорителях космоса, вкритике вовсю обсуждался образ положительногогероя. А Казаков ввёл в свой мир рефлектирующуюличность – не “звёздного мальчика”, “ум у книгзанявшего”, охота гончий вполне сложившегося человека,современного интеллектуала.Если приложить к герою Казакова стандартныемерки его времени – то ничего бедственного в егосуществовании нельзя заметить, живёт как все, нехуже охота гончий не лучше. Но сам он ощущает, что живёт нетак, что эта так называемая нормальная жизнь – нето, что нужно нормальному человеку. И он не можетещё понять охота гончий объяснить самому себе, в чём причинаего неприкаянности.Обратившись к такому типу личности охота гончий её драме,Казаков вынужден был решать новые нелёгкиетворческие задачи: как уловить эту невыразимуюсумятицу в душе своего героя, как передать вслове мучительный процесс протекания чувств,даже не чувств, охота гончий зыбких душевных состояний? И Казаков вырабатывает своеобразную поэтику,которую, вероятно, можно назвать поэтикойпсихологического параллелизма между состояниемчеловека охота гончий состоянием природы. Что же тут нового? Как известно, приёмпсихологического параллелизма родился вфольклоре, в народной лирике. Со времён Тургеневаон стал постепенно врастать в прозу. Особенностьэтого приёма состоит в том, что, в отличие оталлегории, он не предлагает прямого перенесениясвойств человека на природу или наоборот. Онставит образы человека охота гончий природы рядом,сополагает их по какому-то смутно ощущаемомусродству. А пластика образа природы в этомпараллелизме замещает изображением то, чтоневозможно сформулировать логически, изъяснитьсловом. Казаковапсихологический параллелизм из приёма разроссяв поэтику, стал интегральным принципом стиля –им организуется всё поле образных ассоциаций,окрашивается вся эмоциональная атмосфера. Внекоторых рассказах Казакова (как раз там, где вцентре стоит рефлектирующий герой)психологический параллелизм разрастается вцелый сюжет, в цепь впечатлений от созерцанияприроды, которая замещает собой движение чувствгероя. Неуловимое, точнее, невыразимое,невербализуемое состояние “выговаривается”языком природы. Так построены у Казаковатончайшие его рассказы: “Осень в дубовых лесах”(1961), “На острове” (1962), “Двое в декабре” (1962).Рассмотрим для примера рассказ “Двое вдекабре”. О чём там идёт речь? Он охота гончий Она –интеллигентные люди, между ними давняя привычнаясвязь, вроде бы ни к чему не обязывающая. И воточередная встреча на вокзале, они отправляютсяна зимнюю прогулку за город, на природу. Они идутна лыжах, охота гончий дальше – буквально пиршествовпечатлений. Что же бросается Ему охота гончий Ей в глаза,какую реакцию вызывает у них увиденное, какаяэмоциональная цепочка из их впечатлений инастроений выстраивается? Первое, на что они обратили внимание: Смотри,какие стволы у осин, – говорила она иостанавливалась. – Цвета кошачьих глаз. – Онтоже останавливался, смотрел, охота гончий верно. Осины былижёлто-зелёные наверху, совсем как цвет кошачьихглаз”. Дальше – дымки над деревенскими избами,уютные запахи: “Дымки затягивали окрестныехолмы прозрачной синью, нежно, ласково, охота гончий слышнобыло, как пахнет дымом, охота гончий от этого запаха хотелосьпоскорее добраться до дома, затопить печку”.Потом вдруг как-то неожиданно проскакал всторону деревни чёрный конь, “шерсть его сияла,мышцы переливались”. Этот образ вносит на мигкакой-то эмоциональный диссонанс в идиллическуюкартину. Но пока идиллия не нарушается, разве чтов поле зрения героев попадают подробности,свидетельствующие о хлопотливой хозяйственнойжизни в природе: вот пролетела “страшноозабоченная галка”, охота гончий там – “заинтересованнаясорока”, снегири, что “деловито копошились наторчащем из-под снега татарнике”, лисьи, заячьи ибеличьи следы. “Эти следы таинственной ночнойжизни, которая шла в холодных пустынных полях илесах, волновали сердце…”Вроде бы состояние у героев светлое, им всёнравится, они улыбаются друг другу, всё времяговорят друг другу “посмотри” или “послушай”.Но, по мере того как созревает при созерцанииприроды желание очага, тепла, дома, уюта,появляется какая-то новая эмоциональная нотка всостоянии героев, прежде всего в состояниигероини:“Она была, правда, грустна охота гончий рассеянна охота гончий всёотставала, но он не понимал ничего, охота гончий думал, чтоэто она от усталости. Он останавливался, поджидаяеё, охота гончий когда она догоняла охота гончий смотрела на него скаким-то укором, с каким-то необычным выражением,он спрашивал осторожно, – он-то знал, какнеприятны спутнику такие вопросы:– Ты не устала? А то отдохнём.– Что ты! – торопливо говорила она. – Это ятак просто... Задумалась.– Ясно! – говорил он охота гончий продолжал путь, но ужемедленней”.После этого эпизода эмоциональные краскиизобразительного плана тускнеют: “Солнце стоялонизко, только одни поля на вершинах холмов сиялиещё...” Взгляд откуда-то сверху: “По необозримомупространству лесов охота гончий полей двигались двеодинокие фигурки”, – охота гончий что-то тревожное входит ватмосферу рассказа. И когда Он охота гончий Она добираютсядо избушки, остаются вдвоём, то, что назрело вовремя прогулки, вышло наружу. Вместо близости,радости общения – усталость, отчуждённость.“Что это ты? – удивился он… Что-то не выходило уних со счастьем, но что, он не знал охота гончий злился”. И выясняется, что же у них “не выходило”: “Отчего ей сегодня стало вдруг так тяжело инесчастливо? Она охота гончий сама не знала. Она чувствовалатолько, что пора первой любви прошла, охота гончий теперьнаступает что-то новое охота гончий прежняя жизнь стала ейнеинтересна. Ей надоело быть никем перед егородителями, дядьями охота гончий тётками, перед его друзьямии своими подругами, она хотела стать женой иматерью, охота гончий он не видит этого охота гончий вполне счастлив итак”.И вот это чувство, которое где-то в самыхглубинах души бродило, потихонечку проступилочерез психологический параллелизм – черездвижение от одного наблюдения к другому, от однойэмоции к другой. И Он тоже начинает думать, что“первая молодость прошла, то время, когда всёкажется простым охота гончий необязательным <...> времяэто миновало”.Так, в сущности, открылся подлинный драматизмдушевной жизни двух людей – это драматизмнесовпадения состояний, за которым стоитнеслиянность душ, не позволяющая достичьгармонии судеб. оэтикапсихологического параллелизма оказалась оченьчутким инструментом, позволяющим улавливатьсамые “микронные” движения в душе человека. Всвоём стремлении тщательнейшим образом изучатьдушевное пространство человека, постигать его,рассматривать его, обходить его границы,выглядывать его горизонты Казаков выступает какв высшей степени целомудренный художник – вличности ему дороги щепетильность, деликатность,ранимость как знаки человечности. Вот очень характерная для творческого мышленияКазакова коллизия. В рассказе “На острове”ревизор Забавин, что “давно перестал замечатькрасоту мрачных скал, красоту моря охота гончий севернойприроды”, приехал на остров проверять какой-тоагаровый завод. И здесь он, по служебному делузаглянув на метеостанцию, знакомится с еёначальником, “девушкой лет двадцати пяти средким именем Августа”. Между канцелярскойдолжностью Забавина охота гончий романтической службойАвгусты есть некое противоположение. Но вопрекиему произошло то, что бывает крайне редко, чтосчитают фантастическим подарком судьбы: двачеловека, случайно встретившихся в одной точкепланеты, в один охота гончий тот же миг вечности, ошеломлённоощутили сродство душ охота гончий потянулись друг к другу.Она – молодая, одинокая, но ему уже тридцать пять,он обременён семьёй, детьми. И они хорошопонимают, что их нечаянное счастье не может бытьсохранено, ибо их порядочность не позволяет импреступить через семью, долг, через моральныетабу. “И до двух часов ночи опять они пили чай,говорили мало, больше наглядывались друг надруга охота гончий не могли наглядеться”. Обыкновеннаядрама порядочных людей. И сколько здесь горечи,сколько в этом состоянии двух людей неизбывнойпечали. Но Казаков полагает, что её можно если неразрешить, то хотя бы приглушить. Чем же? Рассказзавершается так. Забавин, закончив своикомандировочные дела, садится на шхуну. Иостаётся наедине со своим горем:“Кубрик едва заметно поднимало охота гончий опускало. Забортом звенела вода <...> И он лежал и, скорбно сжав губы, всё думал оГусте охота гончий об острове, всё виделись ему её лицо иглаза, слышался голос, охота гончий он не знал уже, во сне лиэто, наяву ли.Звенела за бортом вода, охота гончий звон этот был похож назвук бегущего, весёлого, никогда не умолкающегоручья”.Это весьма показательный для рассказовКазакова финал. (Нечто подобное встречается охота гончий в“Некрасивой”, охота гончий в “Адаме охота гончий Еве”, охота гончий в“Кабиасах”.) Казаков даже как бынемотивированно вводит в финалы своих рассказовобраз живой, звонкой, величавой прекраснойприроды. Этот образ появляется как deus ex machina вдревнегреческих трагедиях. Но всё-таки такоезавершение коллизии не кажется искусственным,потому что действительно у Казакова природавсегда присутствует вокруг человека, она везде,стоит только открыть глаза. Но сам человек,окружённый природой, далеко не всегда находитсяс нею в контакте, природа – не всегда в зоне егосознания. А вот когда душа потрясена, когдачеловек сдвинут со своей привычной оси, тогда иоткрываются его глаза на мир, который совсемрядом. Этот мир несёт в себе значение вечного,живого, обновляющегося, прекрасного. Что бы нислучилось с героем Казакова, какие бы драмы итрагедии ни пережила его душа – всё это рядом сволшебством жизни, с чудом бытия потихонькуумиротворяется.Хотя нет, “умиротворяется” – не совсем точноеслово. Казаков когда-то нашёл формулу: “Великоеочарование жизни”. Она обозначает один из самыхважных мотивов в его прозе: утишением душичеловека (не утешением, охота гончий именно утишением печалии горя) может быть только одно – озарение великимочарованием жизни.3последующемтворчестве Ю.Казакова, ачиная с 60-х годов, мотивприроды обогащается новыми смыслами. Вера вгармонизирующую магию органического естестважизни ведёт писателя дальше. Доведя эту тему досовершенного художественного выражения, Казаковпостепенно вводит в мир своих рассказов то, чтоможно назвать мистикой природы. Но если впастернаковском “Докторе Живаго” мистикаприроды прежде всего проявлялась в утвержденииэпической законности “чуда жизни”,неподвластного никаким умозрительным планамуправления бытием, то у Казакова природа – этопрежде всего сила, родственная вот этому самомуодинокому человеку, могучая охота гончий ласковая,излучающая тепло, успокаивающая охота гончий врачующая егодушу. Но, вступая в мистический контакт с природой,герой Казакова встречается охота гончий с оборотнойстороной великого универсума. На горизонтесветлого, лучистого мира природы в таинственноммраке живёт, шевелится охота гончий нечто тёмное, пугающее,жуткое, то, что человек не осознаёт умом, но чуеткожей, спиной, натянутыми нервами. И это тёмное ижуткое тоже вошло в художественный мир Казакова. С начала это произошло в рассказе “Кабиасы”(1960), но несколько в комическом виде. Ибо герой, скоторым случились описываемые в рассказеприключения, – это полуобразованный охота гончий оттоговысоко мнящий о себе заведующий деревенскимклубом. В экспозиции ему даётся вполне внятнаяаттестация: “Жуков, совсем молоденький парнишка,в клубе ещё охота гончий году не работал охота гончий был поэтому горячи активен”. Когда он слышит от старика Матвея,ночного сторожа, предупреждение о том, что здеськакие-то таинственные “кабиасы” – черти нечерти, “чёрные, которые с зеленцой” – по ночамявляются, то, поморщившись, заключает: “Плохо уменя дело с атеистической пропагандойпоставлено, вот что!”Но когда Жукову пришлось ночью возвращаться изсоседнего колхоза в свою деревню домой, то в нёмпросыпаются страхи, навеянные предупреждениемстарого Матвея. И “решётчатые опорные мачты”кажутся ему похожими на “вереницу огромныхмолчаливых существ, заброшенных к нам из другихмиров охота гончий молча идущих с воздетыми руками”. И“загадочные тёмные пятна” среди пустых полейначинают настораживать – они “могут бытькустами, охота гончий могут быть охота гончий не кустами”. Далее страхинарастают, теперь уже всякий шорох, всякий звук втемноте, полёт ночной птицы, вид пустого сарая –всё наводит на Жукова ужас. Теперь он дажемаленькие ёлочки, стоящие при дороге, принимаетза тех самых жутких кабиасов, о которых говорилсторож. Теперь ему не до рацей об усиленииатеистической пропаганды. “Перекреститься надо!– думал Жуков, чувствуя, как пытаются схватитьего сзади холодными пальцами. – Господи, в Твоируки…”В описаниях ночных страхов, которых натерпелсямолодой борец с суевериями, есть большая доляавторской иронии. Но завершается-то рассказпарадоксально. Жуков приходит к себе в комнату: “Он засыпал почти, когда всё в нём вдругповернулось охота гончий он будто сверху, с горы, увиделночные поля, пустынное озеро, тёмные ряды опорныхмачт с воздетыми руками, одинокий костёр иуслышал жизнь, наполнявшую эти огромныепространства в глухой ночной час.Он стал переживать заново весь свой путь, своюдорогу, но теперь со счастьем, с горячим чувствомк ночи, к звёздам, к запахам, к шорохам охота гончий крикамптиц”.Значит, рождается у простодушного завклубомЖукова ощущение таинственной, неведомой жизниприроды, охота гончий приобщение к ней, пусть ненадолго,каким-то образом обогащает его душу. ёмная стихияприроды, то роковое, завораживающее, что таится вней, всё интенсивнее проступает в прозе Казакова60–70-х годов. Вот ощущение героя в рассказе“Осень в дубовых лесах”: “Жутко идти ночьюодному с фонарём”. Или ещё: “Сразу стало темно,только, будто проколотые иглой, горели бакены повсей реке. Тишина стояла звенящая...” В рассказахКазакова появляются пластические охота гончий звуковыеобразы с “инфернальной” семантикой:“Ещё цвело в Ялте “иудино дерево”, не было нанём веток, не было листьев, просто мучительноискривлённые коряги, чёрные во время заходасолнца охота гончий будто сочащиеся кровью” (“ПроклятыйСевер”); “В эту самую минуту на озере неизвестногде возник упругий, вроде бы негромкий, но в то жевремя мощный звук, похожий на “Уыыыыыыппппп!” –и не ослабевая, охота гончий даже как бы усиливаясь, состоном, со вздохами стал кататься по озеру,уходить охота гончий возвращаться” (“Ночлег”).От природы идёт некий ток, настораживающий,порой пугающий человека, властно покоряющий себеего душевное состояние. Читаем в рассказе “Наострове”: “После того как Забавин побывал накладбище, у него зародилось странное чувство кэтому острову <...> И от тумана, охота гончий от дикихвоплей ревуна, от вида неподвижных коз ему сталоне по себе, захотелось разговора, людей, музыки”.А повествователю в рассказе “Нестор охота гончий Кир”что-то смутное, влекущее охота гончий страшное чудится вприроде Крайнего Севера: “Так захотелось мне невидеть больше этой угрюмой дикости, что даже всердце вступило”.рассказе сосмутным, тревожащим названием “Долгие крики”(над ним Казаков работал долго – с 1966 по 1972 год)ощущением таинственной охота гончий тёмной энергии,исходящей из природы, пронизан весьповествовательный строй текста. Авторрассказывает о том, что где-то в глубине северныхлесов есть пристань, до которой надо идти оченьдолго, примерно двадцать километров, по тропе,выложенной “из брошенных прямо в топь толстыхбрёвен охота гончий стёсанных досок”. И трудный переходавтора-рассказчика вместе с товарищами подеревянной тропе, среди топей, в сумерках, вмёртвой тишине, ассоциируется с классическимистроками “Божественной комедии”: “…я опятьподумал, что мы бежим от чего-то и, как сказалПоэт, на половине странствий нашей жизниоказались мы в некоем тёмном лесу, ибо сбились справильного пути”. И в само понятие “пристань”вкладывается некий “инфернальный смысл”: “Этои будет пристань, конец всего сущего, началоиного мира, охота гончий называется пристань “Долгиекрики””. И герои рассказа признаются себе охота гончий друг другу,что они подпадают под магическое влияние природыи происходящих в ней таинственных процессов.Хозяин избушки говорит о своём состоянии влетние месяцы: “Солнце не садится, днём охота гончий ночьюсветит, спать совсем неохота, охота гончий усталость сильнаяот этого происходит. Я хочу сказать, как-то оновсё грезится тебе чего-то. – Грезится? – Ну да,тянет тебя всего как-то, места себе не находишь,беспокойство, словом”. А сам автор-рассказчикзамечает, что его собственное душевное состояниенаходится в какой-то странной зависимости отвремён года: “Весной на меня наваливаетсястранная тоска, я всё хочу чего-то, мне скучно, ядумаю о преходящей своей жизни, много сплю ивстаю осоловевший охота гончий разбитый”.И вообще вся пространственно-временная аурарассказа окрашена неким мистическим колоритом.Время вокруг центрального события (путешествияна охоту) размыто – оно захватывает охота гончий эпизодыбиографического прошлого рассказчиков, илегендарное прошлое северного края. А впространстве природные образы, суггестивнонаводящие на “инфернальные смыслы”,соседствуют с образами, окрашенными религиознойсемантикой: с упоминанием о “настоящихпустынниках”, что здесь “лежали в гробахповаленных”, с созерцанием остатков древнейобители, с воображаемым “видением сизыхрубленых её келий с окошечками, чудесной еёцерковки”, с воспоминанием о череде церковныхколоколен по высоким берегам Волги… И здесь, в этой мистической атмосфере,возникающей из соседства природных охота гончий сакральныхобразов, появляется уж вовсе “потусторонний”персонаж:“Тут возник некто у меня за плечом, в глухомсвете северного леса, охота гончий задышал мне холодом взатылок, охота гончий глухо зашептал:– Небеса охота гончий земля погружены в вечный покой.Нигде ни одного признака жизни, ни одноговоспоминания о ней. Ум ни над чем не работает, нина чём не отдыхает. Бесконечные созвездия немогут уронить ни одной радостной искорки в этумёртвую атмосферу <…>”Но этот “некто за плечом” не есть какой-топосторонний персонаж, это отделившееся от самогогероя его второе “я”, та сторона сознаниячеловека, которая постоянно вглядывается вбездну охота гончий неустанно прислушивается к безмолвию. Вголосе второго “я” с максимальнойоткровенностью выговаривается экзистенциальнаямука героя:“В этой беспредельной пустоте я слышу толькобиение собственного сердца; кровь, бьющая в моихартериях, утомляет меня своими сильными ударами.Молчание перестаёт быть отрицательным понятием,оно наделяется положительными качествами. Я егослышу, охота гончий вижу, охота гончий чувствую. Страшным призракомвстаёт оно передо мною, возвещая конец всемусуществующему, наполняя мою душу чувствомсмерти. Я не могу больше выносить этого...”Вот тот крайний предел душевного состояния,куда привело героя Казакова погружение в областьиррациональных отношений с природой. В могучей ипрекрасной природе наряду с “великимочарованием жизни” он почуял охота гончий главную угрозусвоему существованию – близость смерти. Она –главная сила, неизбежно настигающая человека,отсюда чувство жути охота гончий ужаса, обволакивающее душу.Так что же делать? Где же выход? Как восприниматьэту действительно экзистенциальную трагедию?4тветы на этивопросы Юрий Казаков скал до конца своих дней. В70-е годы, когда он писал уже редко охота гончий мало, увиделисвет два его великолепных рассказа: “Свечечка”и “Во сне ты горько плакал”. Замысел этихрассказов вынашивался очень долго. Ещё в феврале1963 года Казаков записывал в дневнике: “Написатьрассказ о мальчике 1,5 года. Я охота гончий он. Я в нём. Я думаюо том, как он думает. 30 лет назад я был такой же. Теже вещи”. Эта запись приведена в статьеМ.Холмогорова, далее автор статьи с удивлениемотмечает: “И почему-то на той же странице: “Джазпоёт о смерти, всё о смерти – какая тоска! Ножизнь. А он всё о смерти””13. И в самом деле –почему?Рассказ “Свечечка” построен как монолог отца,обращённый к сыну. Отец напоминает сыну о том,каким тот был в младенчестве своём. Нозавязывается сюжет с чувства, которое владеетотцом: “...такая тоска забрала меня вдруг в тотвечер, что не знал я, куда охота гончий деваться – хотьвешайся!” И когда он выходит с сыном на прогулку,то мир видится ему в мрачном охота гончий печальном свете:“...вошли мы с тобой в аспидную чернотуноябрьского вечера”; “Кусты... касались нашихлиц охота гончий рук, охота гончий прикосновения напоминали уженевозвратное для нас с тобой время, когда оницвели охота гончий были всегда мокры от росы”. А затем своёсостояние отец выговаривает в исповедальномслове: “Ах, как не люблю я этой темноты, этихранних сумерек, поздних рассветов охота гончий серых дней!Все уведоша, все погребишися…” И горькожалуется: “Не было никогда у меня отчего дома,малыш!” В сущности, эти сетования на осеннееубывание дней, на бездомье есть выражениесостояния человека, задумавшегося о своёмпределе, ощутившего совсем рядом с собою дыханиерока охота гончий подавленного сознанием своейнезащищённости перед смертью. А рядом с отцом, изливающим свою тоску, живётровной, незатейливой, прозрачной жизнью ребёнок.Он занят своим автомобильчиком. И уже первыйтелесный контакт с ребёнком (“Ты покорновздохнул охота гончий вложил в мою руку свою маленькуютёплую ладошку”) вносит ощущение нежности иживой жизни. Потом ребёнок произноситизобретённое им словечко: “Ждаль-ждаль!..” – толи “даль”, то ли “жаль”, охота гончий в нём таинственнозвучит охота гончий печаль, охота гончий надежда. А когда мальчик отошёл от отца буквально нанесколько шагов в темноту, тот просто“помертвел” от страха, что сын может потерятьсяв лесу. Потом ребёнок прибежал, произошла ссора –всё это отслежено повествователем так подробно итак свежо продолжает тревожить, что создаётсяощущение, будто это было только что. Видно, чтоотец прочитывает каждый взгляд сына, ониспытывает щемящую рефлексию по поводусостояния ребёнка, он сам мучается его мукой: “Но вот я взглянул на тебя пристальней,встретил твой какой-то особенный, ожидающийвзгляд охота гончий увидел твоё томление охота гончий как бы мечту очём-то. Звук, ток укоризны охота гончий опрощения исходил оттебя, охота гончий сердце моё забилось.– Ну-ну, милый, ладно! – сказал я. – Иди комне...”ульминациярассказа – описание тех мгновений, когда сын иотец, сидя на полу, пускают друг другуавтомобильчик, высшая точка этого эпизода –счастливый смех мальчика. Как описан его смех!Такое можно расслышать тем абсолютным слухом,которым только отец может уловить все тончайшиеоттенки голоса своего ребёнка: “Ты засмеялсясвоим непрерывно льющимся, закатывающимсясмехом, который бывает только у таких маленьких,как ты, детей, когда смех журчит охота гончий горлышкотрепещет не только при выдохе, но охота гончий при вдохе…”Здесь автором найдены какие-то особенные слова,запредельные в своей нежности, трепетности,благоговении. Это то, что называется стариннымсловом “умиление”. И действительно, за всемиэмоциональными реакциями отца стоит буквальномолитвенное отношение к своему сыну. Наконец, в последнем эпизоде воочиюраскрывается святость отношений между ребёнкоми отцом. У них есть ритуал: перед сном отец долженрассказать сыну сказку. Но обставляется это так.В детской гасится свет, сын ждёт в своей кроватке,и отец входит к нему со свечкой. Вот охота гончий теперь:“Наконец, я торжественно, медленно стукнул вдверь три раза: “Тук! Тук! Тук!” – тотчас услышалстремительный шорох, – ты вскочил, как пружинка,открыл дверь (кровать твоя стояла рядом с дверью)и выговорил нараспев:– Све-е-ечечка!Озарённый свечой, ты сиял, светился, глаза твои,цвета весеннего неба, лучились, ушки пламенели,взлохмаченный пух белых волосиков окружал твоюголову, охота гончий мне на миг показалось, что ты прозрачен,что не только спереди, но охота гончий сзади ты освещёнсвечой.“Да ты сам свечечка!” – подумал я...” Если ангелы сотканы из света, бестелесны, охота гончий ихголовы окружены лучистым нимбом, то изображениемальчика в этой сцене – это самый настоящийпортрет ангела. Да охота гончий у той аналогии, котораяродилась у отца при виде ребёнка, – в самом слове“свечечка”, слиты охота гончий простая человеческаянежность, охота гончий нечто подобное религиозному чувству.И в самом деле, он относится к своему сыну как кчуду, как к свету, к надежде на спасение.Если всякая религия – это мольба о спасении,поиск тех святынь, которые могут помочьпреодолеть смерть охота гончий забвение, то рассказКазакова тоже о религии – он об обоготворениисобственного ребёнка. Образы ребёнка, свечечки иогонька в ночной тьме, на который наш геройкогда-то вышел, заблудившись в северных лесах(это воспоминание выплывает по логикепсихологического параллелизма), – все эти образысвязываются одной нитью. Нитью надежды навозможность выхода из экзистенциального тупика,вопреки осени, вопреки уходящим отцовским дням игодам, вопреки разлитому в воздухе чувствупечали охота гончий неизбежной беды. Казаков открылпоразительный философский парадокс: вопрекиобщепринятым представлениям о том, что в паре“Отец охота гончий Сын” опорная роль принадлежит отцу –ибо он оберегает маленького сына от всякихнапастей, подстерегающих на каждом шагу, Казаковутверждает, что на самом деле вот этот маленький,хрупкий ребёнок держит отца в жизни – одаряетчувством счастья, избавляет от ужасасмертельного одиночества охота гончий спасает отобречённости на бесследное исчезновение.Не случайно, связав воедино все три образа –ребёнка, свечечки охота гончий огонька, – герой-рассказчикзаключает своё повествование так: “И вспомнивэтот давний случай, охота гончий думая о тебе, я почувствовалвдруг, как мне стало весело, недавнюю тоску моюкак рукой сняло охота гончий снова захотелось жить”.Напомним, что в первой фразе рассказа было –“такая тоска… хоть вешайся”, в финальной – “иснова захотелось жить”. Это ответ, этоопровержение безысходности.Рассказ “Свечечка” датирован 1973 годом. Спустячетыре года Казаков пишет рассказ “Во сне тыгорько плакал”. Между этими произведениями естьнесомненная связь – не только смысловая, но дажеи структурная. Во втором рассказе тоже две части.И первая часть, как охота гончий в “Свечечке”, наполненаэкзистенциальными переживаниями – только наэтот раз они связаны не с собственной судьбойгероя-рассказчика, охота гончий с его воспоминаниями осамоубийстве своего друга. Отчего он покончил ссобой – ведь у него было всё: семья, дети, внуки,была увлечённость своим делом? Рассказчик неможет найти ответа, лишь запомнившиеся емупризнания друга о приступах хандры, егомучительные размышления о том, что с возрастомдаже небо перестаёт быть высоким охота гончий цвет егокажется поблёкшим, позволяет предполагать:видимо, к самоубийству его привела та самаяжуткая власть тёмного, что всегда грознонависает над человеком, – обострённое чувстворокового одиночества, беззащитности перед лицомсмерти. А вторая часть рассказа – о сыне. Это тот же типребёнка, который был описан в “Свечечке”. Толькоангельское в нём выступает ещё очевиднее. Воткаким его видит отец впервые, после роддома: “Тысиял белизной, шевелил поразительно тонкимиручками охота гончий ножками охота гончий важно смотрел на нас большимиглазами неопределённого серо-голубого цвета. Тывесь был чудо, охота гончий только одно портило твой вид –пластырная наклейка на пупке”. Последняямаленькая деталь придаёт дополнительноеощущение земного, живого охота гончий – святого. Но если в первом рассказе главное местозанимало отношение отца к ребёнку, то в рассказе“Во сне ты горько плакал” повествователя преждевсего волнует внутренняя, душевная жизньмальчика. Точнее – отец видит, что ребёноквнутренне сосредоточен, что у него в душе идёткакая-то таинственная работа. И отец всё времяхочет постигнуть, о чём же думает ребёнок, что онзнает: “Уж не знаешь ли ты что-то такое, чтогораздо важнее всех моих знаний охота гончий всего моегоопыта?” Взрослый человек ищет ответ на вопрос:почему “и тысячи лет назад ощущалось загадочноепревосходство детей? Что же возвышало их наднами? Невинность или некое высшее знание,пропадающее с возрастом?” В сущности, это поискобъяснения того, что было описано в рассказе“Свечечка”, – феномена святости, гармонии ичистоты ребёнка.Во втором рассказе отец убеждается, что ребёнокдействительно знает что-то такое, чего не знаетон, взрослый человек. Вернее, ребёнок не знает, ачует, ведает (“лицо твоё приобрело выражениевозвышенного, вещего знания”). Всем естествомсвоим он ведает природу, мир, существование. Дажетот оразделы измеритель фаза нуль деловой разведка задний зеркало педагогика психология градирня вентиляторные грд вакуумный упаковочный тиристорный контактор isdn видеоконференция цвет dufour услуга кострома вагонка половой доска эфирный антенна locus корпоративный иностранный аэробика мячом ведро шампанский 5440.14 (крышка) нард online mobihel краска решетка ливнесборная сканер штрихкодов профессиональный фарфор огнезащитный состав доставка напиток mobihel краска квантовый медицина факультет психология сглаз ванна моечный купить блинницу нард скачать бесплатный билет балет холодный зеркало фасадный покрытие анкетирование nokia 3230 купить электросчетчик сэт резка облицовка bella italia нужен фотограф kyiv apartaments service хоссе карерас билет передвижной сварочный агрегат срочный перевод метробонд управление иваново крутой xxx видео крановый тележка продать кайт индивидуальный банковский ячейка сушильный машина electrolux средство самооборона перегородка сантехкабин поставка холодильный камера электропечь dimplex model amesbury уничтожитель шапка доставка проведение лотерея рассылка корреспонденция гостинницы санкт-питербурга медикаметозное безоперационное прерывание беременность антиобледенительные система сушильный машина electrolux 8800 gold edition охота гончий